Рано утром 30 декабря 2021-го, когда страна готовилась отмечать Новый год, Елена Лазарчик шла на работу. Она догадывалась, что находится в разработке КГБ, но надеялась: в праздники сотрудникам не до нее. О том, что ошибалась, поняла, уже когда лежала на асфальте лицом вниз. Следующие четыре года 1 января семья Елены встречала без нее. Женщину осудили за «политику» и приговорили к восьми годам лишения свободы. В колонии она открыто отказывалась шить форму силовикам, из-за чего ее часто отправляли в ШИЗО и ПКТ и добавили еще две «уголовки». Несмотря на это, от своих принципов минчанка не отступила даже за решеткой. Свое заключение она расценивала как пожизненное, но 16 сентября после визита Джона Коула в Беларусь Лазарчик оказалась в числе 25 политзаключенных, которых американцам удалось освободить. «Зеркало» поговорило с Еленой о том, что происходило с ней в последние годы.
Осенью 2022-го Елену Лазарчик осудили по четырем «политическим» статьям:
- ст. 342 (Организация и подготовка действий, грубо нарушающих общественный порядок, либо активное участие в них),
- ст. 368 (Оскорбление Лукашенко),
- ст. 361−1 (Создание экстремистского формирования или участие в нем),
- ст. 130 (Разжигание вражды или розни).
Ее приговорили к восьми годам колонии.
Весной 2025-го над женщиной прошел еще один суд. Дело разбирали по ст. 411 (Злостное неповиновение требованиям администрации исправительного учреждения). К сроку добавили еще полтора года.
У Елены трое детей. Младший на момент задержания был несовершеннолетним.
Елену, как и других, освобожденных в тот день, на автобусе отправили в Литву. Мы созваниваемся с ней в начале октября. Женщина признается, что до сих пор не может поверить, что все, происходящее с ней в последние недели, правда. Говорит, даже не надеялась выйти из колонии.
— У меня изначальный срок был немаленький — восемь лет. В марте 2025-го мне добавили полтора года по 411-й, в августе 2026-го по 411-й завели очередную «уголовку». Это могло продолжаться долго: уступать им или идти на их условия я не собиралась, — рассказывает она.
— Успели ли уже сделать что-то из того, о чем мечтали почти пять лет заключения?
— Да, позвонить близким. Больше всего хотелось узнать, как и что дома, потому что я была отрезана от мира. С января 2023-го, когда из СИЗО перевели на зону, письма доходили кое-как, хотя дочка их отправляла постоянно. Свиданий в колониях мне не разрешали, так как весь срок шла против администрации, причем делала это практически в открытую. Соответственно, отношение ко мне было понятно какое.
С дочкой последний раз виделись в мае 2025-го, когда была апелляция по 411-й. А маленького (речь о сыне Артеме. — Прим. ред.) сама просила даже на Володарку не привозить. Зачем ребенку лишний стресс, зачем ему видеть меня в этой обстановке? Он расстроится, будет плакать. Когда меня задержали, ему было восемь, сейчас 13. При встрече, кажется, я его даже не узнаю. Конечно, на фотографиях я его видела, но фото — это одно, а реальность — другое. Может, он уже выше меня, понимаете?
— Что он вам сказал, когда впервые созвонились?
— «Ой, мама!» Честно говоря, в тот момент и сама была в таких смешанных чувствах, в слезах. С одной стороны, очень рада, что у них все хорошо. Со второй понимаю: я в другой стране, вернуться не могу. Приедут ли они сюда? Боюсь, чтобы власти не препятствовали. После того как меня посадили, старшая дочь оформила на Артема опекунство. Мне сказали, для вывоза ребенка на границе у нее могут потребовать разрешение от органов опеки, а опека может встать в позу и не дать. Но сейчас, пока маленькому делают паспорт, возможности двигаться дальше все равно нет.
— Вы его так трогательно называете «маленький».
— Я его помню маленьким. Таким, какой он был на момент задержания.
«Я никогда ничего не прошу у врагов»
— Давайте вернемся к истории вашего заключения. За что на вас завели две «уголовки» по 411-й?
— За отказ шить форму. Сразу на «четверке» (ИК-4 в Гомеле. — Прим. ред.) пыталась «съехать» с этой задачи по состоянию здоровья, объясняла, мол, не вижу, не могу. Надеялась, дадут другую работу, но, когда поняла, что все бессмысленно и даже слепой меня будут заставлять это делать, говорила открытым текстом: «Мусорам шить не буду». На 24-й (ИК-24 в городском поселке Заречье Речицкого района, где находятся повторно осужденные. — Прим. ред.) это продолжилось.
Туда меня перевели в июне 2025-го, сразу определили на «трикотажку». Вначале там шла гражданская продукция — майки, трусы, ночнушки… Какое-то время я работала. Потом нам «подогнали» военные рубашки и кагэбэшные майки. Естественно, увидев это, пишу отказ. И начинается: ШИЗО, ШИЗО, ШИЗО, потом ПКТ.
Отсиживаю полгода на ПКТ, выхожу. На «трикотажке» опять гражданская продукция. Отрабатываю день. Вечером после смены гуляю по «локалке» (двору на территории колонии. — Прим. ред.), подходит завхоз: «Тебя переводят в другую бригаду». Почему? Непонятно. Никто такого не планировал. Наоборот, делили процессы, распределяли, кто чем займется. Спрашиваю у людей из бригады, куда меня направляют: «Девчонки, а что вы шьете?» Они: «Военные куртки». Тогда ясно, с чем все связано.
Первый день пошла на смену, думала, может, кроме формы, будет что-то еще, какие-нибудь штаны рабочие. Нет. Я сразу же написала отказ. Меня посадили в ШИЗО. Выхожу через 15 суток и понимаю: «Кина не будет». Никакой другой работы мне не дадут, зачем тогда идти на эту фабрику? Я упрощаю задачу до минимума, собираю вещи — «туалетку», мыло, полотенце — и, когда все пошли на смену, я подошла к КПП и говорю: «Я на вашу фабрику не пойду. Делайте что хотите». Так было несколько раз. В итоге на Заречье отсидела 145 суток в ШИЗО и девять месяцев в ПКТ.
— Как думаете, почему они не дали вам другую работу, ведь вы же не отказывались шить гражданские вещи?
— На этот вопрос очень хорошо ответил начальник оперативного отдела 24-й [Дмитрий] Саманчук. Он мне сказал прямым текстом: «Я хочу тебя сломать». На что я ему ответила: «Смотрите сами не обломайтесь». Обломался, по полной программе.
— А вы сами не говорили: «Дайте мне другую работу»?
— Я никогда ничего не прошу у врагов.
— Еще в 2023-м правозащитники писали, что в колонии у вас были проблемы со здоровьем — со зрением, с зубами, вы сильно похудели. Марфа Рабкова после освобождения из гомельской колонии вспоминала ситуацию, как вы отказались шить форму. Чтобы вас не отправили в ШИЗО, она уговаривала вас поменяться работой. Говорила: «Ну ты же понимаешь, что [такими действиями] ты убиваешь себя просто?»
— Я ответила: «Понимаю, но буду действовать именно таким образом». Нужно вести себя достойно. А достойное поведение в данном случае — не шить силовикам форму.
— Но эта борьба — ваша и системы — была нечестной и не в вашу пользу.
— В войну люди и не такое переживали. Попадали в плен и даже в концлагерях восстания поднимали. Кстати, я на Антошкина (в ИК-4. — Прим. ред.) тоже одно время пыталась замутить бунт. Подбивала людей на массовый отказ от работы, но люди боятся. И я поняла, что этого не получится.
— Другие женщины не говорили вам: «Лена, остановись, пожалей себя»?
— Постоянно, на что я им отвечала: «Девочки, это мой выбор». Я никого не заставляю, это дело добровольное.
— Сотрудники вас вызывали на беседы из-за такой позиции?
— Постоянно, мне эти разговоры осточертели. Наслушалась. И про билет в один конец, и что я отсюда не выйду, и что я тут помру. На что я им с улыбочкой отвечала: «Я об этом знаю. А вы меня будете кормить до самой моей смерти. За бесплатно. А я буду вам наносить экономический ущерб». Как они на это реагировали? Бесились. Как можно на это отреагировать? Какая-то зэчка смеется им в глаза.
«Я их ненавижу»
— В какой момент вы поняли, что вас освобождают?
— 12 августа по 411-й на меня завели новое уголовное дело. 11 сентября следствие завершили, дальше идет подача в прокуратуру, далее — в суд. И когда 14 сентября мне вдруг сообщили: «С вещами на выход», первая мысль какая? Естественно, что еду на этап. Вывезли меня полпервого ночи (получается, было уже 15-е) и привезли на Колядичи (в СИЗО-1. — Прим. ред.). Последнее выяснила утром, когда смотрела стенд с требованиями о том, как застилать койку (в каждой тюрьме правила свои).
Еще в первую ночь после шмона вещи мне не отдали, только туалетку, полотенце и мыло. Как правило, так делают, когда везут куда-то транзитом. Часам к четырем утра меня привели в кабинет, там сидит целая куча вояк. Начинают задавать вопросы: «За что 411-я? Почему такое отношение к власти? Что мы вам плохого сделали? За что вы нас так ненавидите?» Отвечаю: «Как за что? 2020-й вспомните». Один из них переходит на ор: «Да мало вас на Окрестина били!» Говорю: «А может быть, наоборот, слишком много?» Такой был разговор. После этого меня отвели в камеру.
— Вы сами у них не спросили, почему вы здесь?
— Я у них принципиально никогда ничего не спрашивала. Во-первых, они не отвечают. А во-вторых, не собираюсь перед ними унижаться, все равно все так или иначе выяснится.
Через день мне вернули деньги, которые были с собой при задержании, и телефон (последний оказался не мой) и с другими людьми вывели во дворик. И тут я, извините за выражение, о**еваю. На улице стоит автобус. Не бобик, не автозак, а нормальный туристический автобус, вполне комфортабельный. Тогда в голову впервые пришла мысль: а может, нас везут за границу? Окончательно это осознала только через несколько часов, когда автобус остановился, кагэбэшники вышли, а в салон зашли какие-то гражданские люди. Один из них стал говорить что-то на иностранном. Подумала: «Неужели действительно я на границе?» И только проскочила эта идея, второй стал переводить: «Хочу сообщить, что вы свободны». Очень хотелось заплакать, но нельзя, вокруг люди. Изо всех сил держалась.
Зашел литовский пограничник. Спросил, есть ли у нас документы, а потом успокоил, когда стали переживать, что ни у кого ничего нет. Попросил взять вещи и немножко пройтись к зданию. Еще поинтересовался: «Вы в состоянии дойти?» Говорю: «Наверное, мы в состоянии даже добежать» (смеется). Хотя не была в этом уверена, потому что ноги подкашивались от всех событий.
Свой паспорт с визой получила из рук литовских пограничников. Насколько помню, у четырех человек документов не было.
— Вы сказали, что не разрешили себе заплакать, а почему?
— Еще в СИЗО, когда поняла, что попала, решила: ни моего страха, ни моих слез они (силовики. — Прим. ред.) никогда в жизни не увидят.
— И вы все время сдерживали себя?
— Безусловно, по-другому там нельзя. Сколько я там была, я им улыбалась. Я их ненавижу. Не прощу им 2020 год, не прощу им людей, убитых, покалеченных. Не прощу за близких этих людей и за своих близких.
«Понимаю, сейчас кинется, говорю: „Отвечу ударом на удар“»
— Какой день в заключении был самый тяжелый?
— Они все тяжелые.
— Мне как обывателю кажется, что труднее всего в ШИЗО…
— Нет, не всегда. Зависит от того, с кем сидишь. Если на Антошкина в ШИЗО я была одна (там все в камерах по одному, в крайнем случае по двое), то на 24-й с тобой находится куча народу: до шести человек. И тут уже с кем попадешь. Порой были такие кадры…
Незадолго до освобождения месяц провела в штрафном изоляторе. Со мной сидел трансгендер. На вид мужик мужиком, даже с бородой, но по документам женщина. Полбеды внешний вид, мужской голос… Я таким людям, на самом деле, даже где-то сочувствую. Наверное, им тяжело здесь (в ИК. — Прим. ред.) быть, но у человека нет никакого понятия личной гигиены. Он не мылся от слова совсем, а еще, извините за интимные подробности, ходил по-маленькому стоя. Понятно, что в дырку не попадешь. В туалете устраивал непонятно что. Однажды не выдержала и сделала замечание. Он бросился на меня и начал душить. Дело закончилось дракой. Прибежала администрация, нас быстренько рассадили по разным камерам. Слава тебе, Господи, больше я этого кадра не видела.
— Часто в ШИЗО и ПКТ на вас нападали?
— Бывали столкновения, временами приходилось драться, где-то достаточно было просто гаркнуть. Но меня боялись, понимали: терять мне нечего, я отвечу.
Конфликты с зэками — полбеды. На 24-ке у нас был такой ДПНК (дежурный помощник начальника женской колонии № 24. — Прим. ред.) [Денис] Никоненко. О нем, кстати, рассказывали Полина Шарендо и Вика Кульша. Я с ним тоже столкнулась. Он не гнушался применением физической силы к заключенным. У него был воспитательный метод — выкинуть во дворик прогулочный. Причем неважно, по какой погоде: мороз, дождь, снег, ветер. Я лично стояла в этом дворике практически с утра и до отбоя без выхода в туалет.
Тогда он еще бросался на меня с кулаками. Из-за чего? Он решил провести со мной воспитательную беседу. Я ему что-то ответила. Его аж перекосило, бедного. И он с таким движением… Понимаю, сейчас кинется, говорю: «Отвечу ударом на удар». Наверное, это прозвучало очень зло и серьезно, потому что он осекся. Только «ляпнул» дверями и после этого обходил меня стороной.
— А за что он вас во дворик отправил?
— За то, что я ему в глаза сказала все, что думаю о нашей власти. Они (сотрудники ИК. — Прим. ред.) регулярно задавали провокационные вопросы. А когда получали честные ответы, им это сильно не нравилось. За это могли вытянуть во дворик или закрыть в «клетке», стояла там не один раз. Эта «клетка», чтобы вы понимали, меньше «стакана» [в автозаке], маленькое узкое пространство, где можно просто стоять. Обычно ее используют, если человека привели в ШИЗО, а сотрудники заняты, и некому его обыскать. Тогда некоторое время заключенный там ждет. Иногда ее используют для буйных, которые, допустим, в камере подрались.
— Какими вопросами сотрудники вас провоцировали?
— «Что вы нас так ненавидите?», разговорами про «помиловки» (я отвечала: «Кто-то пишет „помиловки“, кто-то отказ от работы»), что нам заплатили. Про «грóши» для них очень больной вопрос. Я уже в какой-то момент смеялась: «Скажите, где та касса, в которой их получить?» На «четверке» я этим как-то [Дениса] Толстенкова, начальника колонии, подколола.
Написала очередной отказ от работы, приводят меня на комиссию, он там сидит и начинает: «Зачем вам все это надо? Вам что, за это больше платят? Во сколько, в два раза?» Говорю: «Ну почему в два? Вот смотрите, за ШИЗО — в три, за ПКТ — в пять, а за „крытку“ (речь о тюрьме. — Прим. ред.) вообще в десять» (смеется). Он обалдел, смотрит на меня огромными глазами и такой: «А, ну тогда, наверное, имеет смысл». На этом этапе я просто начинаю дико ржать. Он понимает, что я его развела. Продолжаю: «Для того, кто меряет все деньгами, безусловно, звучит правдоподобно. Я не знаю, кто кому какие „грóши“ платил, потому что лично я только „дубинал“ (дубинкой. — Прим. ред.) и срок получила».
«Не буду на вас рапорт составлять, потому что вы сильный и мужественный человек, за что вас и уважаю»
— Расскажите в общем о 24-й колонии. Насколько условия там отличаются от «четверки»?
— Я очень мало была в отряде, но по бытовухе там гораздо хуже. Например, если на «четверке» пространство разделено секциями, а в них где-то 14, где-то 20, 30 человек, то здесь — казарма. Ряд коек, и человек сто ночует в одном помещении.
Проблемы с водой — постоянно. Я жила на втором этаже, и, когда на первом включали кран, до нас вода не доходила. Наверное, не хватало давления в насосах. Чтобы утром, извините за подробности, сходить в туалет, надо было с вечера набирать ведра.
А еще там нескончаемый ремонт. Мы таскали песок, плитку, какие-то железные штуки, деревянные поддоны. Что еще? Лужи вычерпывали, не знаю, на какой хрен. Как? Очень просто: берешь ведро, совок, а потом эту воду уносишь и выливаешь. На Антошкина в таких случаях поступали проще: брали большую лопату, которой чистят снег, открывали люк и сгоняли туда воду.
Питание в «четверке», возможно, более разнообразное. Но, по сути, не сильно отличалось. Зато с сотрудниками было попроще. Допустим, с контролерами отношения у меня всегда держались спокойные, вполне доброжелательные. Они мне сочувствовали, где-то, может, даже уважали. С «операми» проблемы возникали (смеется). Но это понятно, они пытались «ломать». Но даже они начали относиться ко мне с уважением, когда поняли, что стою на своем.
— В какой момент вы это поняли?
— В 2024-м [Алексей] Янченко — был такой ДПНК на «четверке» — сказал мне об этом открытым текстом при всем народе. Как? Идем на фабрику. Получается, передо мной стоит политическая, а за мной девочка по 328-й («наркотическая» статья. — Прим. ред.), с которой мы дружили. Между нами завязался разговор, а в строю этого делать нельзя. Нас останавливает Янченко. Он, кстати, любил со мной поговорить. Спрашивает: «Лазарчик, разве можно общаться в строю?» Отвечаю: «Нельзя». Он: «Нарушаете? С кем разговариваете?» Я: «Сама с собой». Он, мол, как так? «Всегда приятно пообщаться с умным человеком», — объясняю. Все хохочут. Он: «Значит, никого не назовете?» «Я же назвала, не виновата, что ответ вам не нравится», — продолжаю. Смотрит на меня в упор: «Что же мне теперь с вами делать?» Улыбаюсь: «На ваше усмотрение. Хотите — можете составлять рапорт». И тут он неожиданно говорит: «Не буду на вас ничего составлять. А знаете почему? Потому что вы сильный и мужественный человек, за что вас и уважаю».
От неожиданности чуть не села в лужу, тогда как раз дождь прошел. Еще переспросила у девочки с 328-й: «Он действительно это сказал?» Другие сотрудники порой тоже не скрывали, что уважают мою позицию.
— Это не мешало им отправлять вас в ШИЗО и ПКТ.
— Вы же понимаете, что у них приказ руководства и они его выполняют. Подозреваю, самой администрации это, может, было и не сильно нужно. Поняв, что человек уперся рогом, они, возможно, и хотели бы сделать что-то по-другому, но на них ведь давят сверху.
«Понимаю, что, извините, жопа»
— Давайте поговорим немного о личном. Как ваше здоровье? Что говорят врачи?
— Не хочу обсуждать эту тему от слова совсем. Настолько надоела поликлиника, уже такое чувство, что я там живу.
— Хотела бы спросить о вашем младшем сыне. На момент задержания двое ваших детей были взрослыми, а третьему Артему только исполнилось восемь. Все время в заключении у вас была очень твердая позиция и готовность идти до конца. Каково это, когда на воле ждет ребенок?
— Может, если бы я написала «помиловку», вышла и осталась в стране, ребенку было бы гораздо больше нервотрепки. Семью могли начать прессинговать со всех сторон: та же школа, опека, менты, кагэбэшники. Такое практикуется. Может, вся эта ситуация с ШИЗО и ПКТ не самая плохая. Во всяком случае, ребенок гарантированно жил спокойно.
— Вас задержали 30 декабря, под Новый год. Как Артем это пережил?
— Где-то в 07.00 вышла на работу. Родители спали, Артем (у него каникулы) и дочь (ей на работу к 10.00) тоже. По дороге увидела этот чертов бусик. Была мысль обойти дворами, но плюнула на чуйку. Прохожу немного, слышу топот. Понимаю, что, извините, жопа. Последнее, что успела сделать, — разбить телефон. Меня укладывают мордой в асфальт, суют в нос какое-то удостоверение: «Комитет госбезопасности, вы задержаны по подозрению в совершении ряда преступлений». «Что, простите? — спрашиваю. — Это что за операция „С Новым годом“?» Один из них отвечает: «Это единственное, что вас на данный момент волнует?»
Сообщают, что повезут домой на обыск. Говорю: «Покажите ордер». Предъявили, дверь квартиры открыла им сама. И вот представьте: утро, в квартиру вваливается вся эта гоп-компания. Человек десять. Естественно, они не озаботились, чтобы как-то тихо себя вести, зачем? Понятно, маленький испугался, ему 19 декабря только исполнилось восемь лет <…>.
Лазили везде, но ничего не сломали. По поводу сына. Они же не заботятся ни о каких вопросах. Берут мешок с его игрушками, вытряхивают. Рядом книжки. Перетрясли, покидали туда же. Стоит мой бедный ребенок перед этой кучей в полной растерянности, не понимает, как реагировать. У всех в доме проверили телефоны, у Артема в планшете тоже полазили. Ничего криминального ни у кого не нашли. <…>.
Маленький сильно испугался, ходил за мной хвостом. Успокаивала его, говорила: «Провожу плохих дядек и вернусь», хотя понимала, что не приду. Но что я еще могла сказать? Было очень тяжело.
— На случай задержания у вас были подготовлены какие-то бумаги на сына, чтобы он не попал в детский дом? В сентябре 2020-го, когда вас долго продержали в РУВД, из школы его на двое суток передали в приют.
— Я не рассматривала такую ситуацию (речь о задержании. — Прим. ред.). Понимала, что я в оперативной разработке у КГБ, и после Нового года мы собирались уехать за границу.
— Что дальше происходило с ребенком?
— После зимних каникул он идет в школу, и буквально через несколько дней домой является комиссия — из школы, из отдела образования, не знаю еще откуда. Толпа народу приходит. Они проверили все, но придраться было не к чему: бытовые условия у меня хорошие. Материально ребенок обеспечен. К моему удивлению, семью даже в СОП не поставили, и других проблем тоже не было.
— В 2022-м в «Новой газете» опубликовали ваш дневник. Там вы писали, что вас хотят лишить родительских прав.
— В марте 2022-го мне в СИЗО пришла бумага по поводу этого разбирательства. Естественно, у меня ужас, паника. Когда пришел адвокат, я к нему. Он объяснил: «Это стандартная процедура, никаких оснований для лишения вас родительских прав нет». Он помог дочке, на тот момент ей было 24 года, оформить опекунство. Сразу это хотели сделать мои родители, но им не разрешили, так как оба пенсионеры. Пока весь процесс не закончился (произошло это где-то к концу мая), я была на нервах.
— А где в это время был папа Артема? Почему он его к себе не забрал?
— Он жил отдельно. Почему не забрал? Я рассчитывала задать ему этот вопрос. Когда освободилась, спросила у Макса Винярского (бывшего политзаключенного. — Прим. ред.), как Сергей, — сказал, что он умер (муж Елены, известный активист, защитник Куропат Сергей Мацкойть скончался в Минске в декабре 2023 года. — Прим. ред.). Так что уже не спрошу.
«Он очень боялся попасть в приют»
— Как Артем перенес ситуацию с опекунством?
— Он очень боялся попасть в приют, все время спрашивал: «А меня не заберут?» Объясняли: «Нет, не заберут». Когда все закончилось, он успокоился.
— Как он отходил от ситуации в сентябре 2020-го, когда две ночи провел в приюте?
— Не ходил в школу неделю. Слава богу, врач вошел в положение, выписал больничный. Маленький наотрез отказывался идти на занятия, чуть уговорили. Думаю, он до конца так и не отошел от того случая. До моего ареста у него все равно оставались страхи, что его могут забрать, что кто-то может прийти.
— Почему после ситуации с приютом вы продолжили выходить на акции?
— Потому что я их (власть и силовиков. — Прим. ред.) ненавижу, в том числе и за своего маленького, и за то, что ему пришлось пережить. Может, это сработало наоборот — только прибавило мне ненависти. Такая система не имеет права существовать.
К тому же, если бы возникла какая-то экстренная ситуация, мы были готовы уехать. Плюс, когда его забрали в приют, я наделала очень много шума. И у меня была мысль, что снова нас тронуть не рискнут.
— Каково быть мамой и борцом?
— Тяжело.
— Что тяжелее?
— Проще, когда ты ни с кем не связан, ни от кого не зависишь и никто от тебя не зависит. Тогда ты распоряжаешься собой. А так ты постоянно действуешь с оглядкой, как бы твоим близким не прилетело за твою бурную деятельность.
— Кто вы больше: мама или борец?
— В приоритете, конечно, ребенок, это 100%.
«Была бы готова посидеть до конца дней своих, но чтобы систему все-таки добили»
— В колонии вам исполнилось 50. Как для вас прошел этот день?
— Я его не заметила, даже забыла о нем. Точно так же, как я не замечала Новый год, 8 Марта, Пасху и все остальное. У зэков нет праздников.
— Не могу не спросить: как вы стали активисткой «Европейской Беларуси»? До 2020-го многие беларусы жили вне политики.
— Я всегда интересовалась такими вещами. Еще в школе читала о Куропатах. Когда начались разговоры про 1937 год, про репрессии, расстрелы… Меня это все очень цепляло. Когда в 1991-м случился переворот (речь об августовском путче ГКЧП. — Прим. ред.), пошла на площадь посмотреть, что там происходит. Но это больше из любопытства. Сколько мне тогда было, семнадцать лет? Но там и осталась.
Когда все утряслось, страна стала независимой, занялась своими делами. На День Воли в 1996-м, когда Лука все перекрутил (речь о госперевороте, совершенном Лукашенко с помощью незаконного референдума. — Прим. ред.), пошла на митинг. Там случилась драка с ОМОНом. С этих пор я участвовала во всех событиях. Сначала это был БНФ, потом «Молодой фронт», позже «Зубр». На выборах 2010-го вошла в команду Санникова (Андрей Санников — кандидат в президенты в 2010 году, лидер гражданской кампании «Европейская Беларусь». — Прим. ред.), и так в моей жизни появилась «Европейская Беларусь». Меня и раньше задерживали, но все заканчивалось «административками».
— Давайте из прошлого к настоящему. Как вы обустраиваетесь в Литве?
— Сняла квартиру, стараюсь подключаться к разным инициативам, чтобы хоть как-то помогать. Пока решаю вопрос с документами, ищу работу. Могу, как в Беларуси, быть продавцом. Могу улицы подметать. Я не боюсь никакой работы.
— Вы уже три недели на свободе. Когда читаете новости и понимаете, в какой точке мы оказались после 2020-го, какие у вас мысли?
— Никогда ничего не бывает напрасно. Если ты во что-то веришь, должен это делать.
Что касается в общем ситуации в стране и мире, то мне больно от того, что творится в Украине, от того, что происходит с Беларусью и нашими людьми. С одной стороны, я, конечно, ценю усилия американской стороны по освобождению политзаключенных. С другой — это не решает проблему, потому что одних выпустили — других посадят. Круговорот зэков в природе. Это ничего не дает. Вести переговоры с террористом — заведомо проигрышное дело. Лукашенко занимается торговлей людьми, назовем это так. Он хорошо устроился, его все устраивает, а люди страдают.
Какой выход? В этой ситуации я его не вижу. Я была бы готова посидеть до конца дней своих, но чтобы систему все-таки добили. Такие люди, как Лукашенко, как Путин, понимают только силу. А так получается, они диктуют условия нам, а не мы им. Так быть не должно.
Но правда и справедливость на нашей стороне, поэтому окончательная победа все равно будет за нами. Пока мы готовы бороться, ничего не проиграно. И раз уже затрагивали тему детей, скажу: только от нас зависит, в какой стране они будут жить. Хочу, чтобы у моего ребенка она была свободной, независимой, богатой и успешной. Страна, которой он бы гордился. И я сделаю для этого все, что от меня зависит.
Поблагодарить за статью